green_fr (green_fr) wrote,
green_fr
green_fr

Category:

Гоголь-центр и книги: Кузмин и Ахматова

Я писал, что «Гоголь-центр» тоже начал выкладывать в интернет какие-то свои спектакли. Первый, который я посмотрел, был «Форель разбивает лёд» по Кузмину. После лекции Быкова о Кузмине я несколько раз перечитывал «Александрийские песни», пытался найти в Москве бумажную версию, но нашёл только «Форель разбивает лёд». Купил как минимум из-за старой рекомендации skuzn (и его упоминания про Носферату), а тут как раз пригодилось, прочитал непосредственно перед эфиром, «подготовился».

Спектакль оказался прекрасным, но, как это часто бывает с поэзией, не пересказать. Одно только скажу, строчку с Носферату опустили — конечно, она не столь важна для восприятия остального, да и современному слушателю / зрителю скорее её нужно объяснять, чем она объяснит что-то. Но всё равно, странно.
Зато узнал о существовании актёра с прекрасным именем Один Байрон — ударение в имени на первый слог, и «Байрон» это тоже не творческий псевдоним, но в России (внутри русского языка) такое сочетание выглядит крайне необычно. Помимо имени, это просто прекрасный актёр (у него была главная роль в спектакле) с хорошим голосом. Я запал, послушал потом с ним интервью — человек он тоже интересный.
Но, как говорит та же Википедия, он «наиболее известен по роли Фила Ричардса в телесериале „Интерны“» — боюсь, это (да ещё и имя) убивает практически все возможности поговорить о нём серьёзно. Как я когда-то жаловался в контексте Энтовена: стоит его упомянуть, если кто-то и слышал о нём, то исключительно в контексте, с кем спал он, а с кем — его папа. Крайне интересная информация, полностью вытесняющая всю следующую за постелью биографию.

В спектакле целиком (ну, за исключением Носферату) прочитали «Форель», перемежая с какими-то другими стихами Кузмина и его же мемуарами, и у них получилось сделать из всего этого что-то единое, общий рассказ! Мне вообще сложно воспринимать «нефигуративную» поэзию, и видеоряд очень помогал. Конкретно в этом вот стихотворении на меня как будто очки надели:

О, этот завтрак так похож
На оркестрованные дни,
Когда на каждый звук и мысль
Встает, любя, противовес:
Рожок с кларнетом говорит,
В объятьях арфы флейта спит,
Вещает траурный тромбон —
Покойникам приятен он.

О, этот завтрак так похож
На ярмарочных близнецов:
Один живот, а сердца два,
Две головы, одна спина...
Родились так, что просто срам,
И тайна непонятна нам.
Буквально вырази обмен,—
Базарный выйдет феномен.

Ты просыпался — я не сплю,
Мы два крыла — одна душа,
Мы две души — один творец,
Мы два творца — один венец...
Зачем же заперт чемодан
И взят на станции билет?
О, этот завтрак так похож
На подозрительную ложь!

Читал его перед спектаклем — красивый набор слов, но никаких визуальных да или даже смысловых ассоциаций (я очень наивный читатель поэзии, я знаю, я только учусь). А после спектакля — шикарное, прямо за душу хватающее описание разрыва любовных отношений. Когда ты вдруг понимаешь (воображаешь? боишься? сам себя накручиваешь?), что всё, это конец, он от тебя уходит, и это — последний с ним ваш общий завтрак. И потом будет одиночество.


Через неделю после Кузмина была Ахматова с «Поэмой без героя». Я снова успел прочитать перед спектаклем, и здесь всё было строго наоборот: легко читающиеся и понимающиеся стихи, и совершенно не зацепивший спектакль. Точнее, ничего не добавляющий к поэзии. Немного утрируя, как будто тебе просто прочитали поэму со сцены. Спасибо, конечно, но после «Форели» я ждал чего-то большего.

Почитал немного и про саму поэму. Несколько раз встретил упоминание того, что Ахматова не только сделала из Кузмина одного из её героев, но и весь строй её поэмы позаимствован из второго удара «Форели». Опять же, наивному читателю мне всегда казалось, что стихотворных размеров какое-то конечное количество, все они давно известны, и можно говорить максимум о предпочтении того или иного автора тому или иному строю. Но нет, похоже есть и «авторские» варианты, когда известно, кто первым использовал этот строй, от кого он мог попасть к другому автору. В данном случае две рифмующиеся строки с «женской рифмой» (снова спасибо skuzn за когда-то давно ещё объяснённую разницу — пригодилось; в двух словах: ударение на предпоследнем слоге), за которой идёт «мужская» строка (ударение на последнем слоге), и связь со следующей строфой идёт рифмой мужских строк; у Ахматовой иногда женские строки «зависают», и их не две, а больше, как в третьей строфе примера:

Санчо Пансы и Дон-Кихоты
И увы, содомские Лоты
Смертоносный пробуют сок,

Афродиты возникли из пены,
Шевельнулись в стекле Елены,
И безумья близится срок.

И опять из фонтанного грота,
Где любовная стонет дремота,
Через призрачные ворота
И мохнатый и рыжий кто-то
Козлоногую приволок.


После этого невозможно не следить за структурой, читая поэму. В итоге натыкаешься на следующее:

Всех наряднее и всех выше,
Хоть не видит она и не слышит —
Не клянет, не молит, не дышит,
Голова madame de Lamballe,

А смиренница и красотка,
Ты, что козью пляшешь чечетку,
Снова гулишь томно и кротко:
«Que me veut mon Prince Carnaval?»


И здесь смешно, если вспомнить происхождение понятий «женская» и «мужская» рифмы. Во французской поэзии они определены как «строка, заканчивающаяся на негласную „e“» и (сюрприз!) «строка, не заканчивающаяся на негласную „e“». Понятно, что наличие «e» на конце слова — это очень сильный признак женского рода, но самое главное, надо полагать, в том, что во французских словах ударение всегда падает на последнюю гласную. Если эта гласная произносится, понятное дело. И можно предположить, что в те времена, когда последняя «женская» «e» произносилась, если ударение было там же, где оно сейчас, то в «женских» рифмах оно получалось на предпоследнем слоге.
И в этом контексте забавно видеть, как «madame de Lamballe» — более женского слова придумать невозможно — превращается из женской рифмы во французском смысле в мужскую в русском. Я понимаю, что шутка, которую нужно было объяснять страницей текста, уже не смешна, но мне понравилось :-)

Заодно узнал, кто такая madame de Lamballe, хотя по контексту можно было догадаться — это та самая аристократка, голову которой после казни надели на пику и отнесли показать Марии-Антуанетте.

У меня было издание «Поэмы» со множеством комментариев. И авторских, и издателя. И это было здорово, я вообще люблю, чтобы мне «объясняли» написанное (в детстве одной из любимых книг были «Комментарии к „Алисе в стране чудес“» Мартина Гарднера). Понятно, что какие-то комментарии мне казались излишними, а каких-то наоборот не хватало, но в этот раз я понял, наконец, как надо писать комментарии к книгам. Точнее, как к ним относиться. Мне раньше казалось невозможным написать идеальный комментарий к чему бы то ни было — ты никогда не знаешь ни уровня читателя, ни сферы его интересов. Если эти комментарии тебе дают вживую, если это просто разговор с умным человеком — часто получается интересно. Но как только ты пытаешься представить, как этот же разговор переносится на бумагу — тут же встаёт вопрос «а это нужно разжёвывать? а это объяснять?» Как сделать так, чтобы и чайник понял, и друзья не ржали?

Банальная мысль, но мне она раньше в голову не приходила — рассматривать конкретный комментарий не как какой-то абсолют, а как один из возможных вариантов, рассчитанный на определённую аудиторию. Собственно, это формат моего блога: я не пытаюсь писать «на всю планету», я пишу то, что интересно лично мне — ну а если это интересно кому-то ещё, ну так и здорово. Но с коммерческой точки зрения это, понятное дело, не работает. Сколько человек читает «Поэму без героя»? Сколько из них захочет прочитать комментарий? А скольким из них понравится именно выбранный кем-то формат? Перемножение стольких нулей даёт очевидно нерентабельный ноль в итоге — поэтому у нас есть комментарии к блокбастерам («Мастеру и Маргарите», «Евгению Онегину» или «Алисе в стране чудес»), но никогда не появится массовый рынок комментариев. Разве только вот в формате блогов. Ну или совсем уж академические комментарии, но я их даже не рассматриваю, это другой жанр, для другой аудитории, мне туда рано.

Когда пытался оформить эту мысль, постоянно в голове звучало стандартное (как минимум для поэзии) возражение о том, что искусство должно быть понятно без объяснений. В совсем уж снобском варианте звучащее как: если вам нужно объяснение для искусства, задумайтесь, может быть вам не нужно это искусство? Сколько слышу эту точку зрения, столько она меня раздражает. Каждый раз подмывает сказать: вас бы так, любимые гуманитарии, в школе математике учили. Если вам нужно доказательство теоремы, задумайтесь, может быть эта теорема не для вас? Но почему-то в точных науках никто не хочет оставаться неучем (скажем так: никто не отдаст своего ребёнка в школу, где заявляется, что «вы знаете, математика, она не для всех»), и вместо неспособности ученика понять, мы скорее будем говорить об отсутствии педагогического таланта у учителя. А с той же поэзией мы с лёгкостью принимаем аргумент «ну что вы, это же не для всех» — то есть: ступай, мальчик, рылом не вышел. Так что нет, не дождаться нам массового рынка комментариев, а хочется.

Из фрагментов, необходимость в комментарии к которым я заметил и смог сам понять:

Ты спроси моих современниц,
каторжанок, стопятниц, пленниц,
и тебе порасскажем мы,
как в беспамятном жили страхе,
как растили детей для плахи,
для застенка и для тюрьмы...

«Стопятницы» — это от 105 километров. В СССР был вариант запрета жизни в крупных городах (списком из десятка мест), а был вариант, когда нельзя было жить ещё и вблизи от этих городов. Я раньше слышал о 100-километровой зоне (выражение «сослали на 101-й километр»), здесь упоминается 105-километровая. Не знаю, чем отличались эти два варианта. Но слово красивое :-)

В темноту, под Манфредовы ели,
И на берег, где мертвый Шелли
Прямо в небо глядя, лежал,
И все жаворонки всего мира
Разрывали бездну эфира
И факел Георг держал

Заметил только потому, что недавно писал про выставку «Гомер» в Лувре Ленс, а там быа картина с похоронами Шелли: он утонул, его тело выбросило на берег, где его друзья и кремировали. «Георг» может быть присутствовавший там Байрон — не Один, конечно же, а лорд Байрон, имя которого Джордж теоретически можно транскрибировать как Георг.

Все мы мной любоваться могли бы,
Когда в брюхе летучей рыбы
Я от злой погони спаслась
И над Ладогой и над лесом,
Словно та одержимая бесом,
Как на Брокен ночной неслась.

А вот здесь, если «Брокен» ещё находится (это гора, куда слетаются ведьмы из «Фауста»), то про «летучую рыбу» непонятно. Собственно, в этом я вижу смысл комментариев — не просто энциклопедическая справка как для кроссворда: «Гора в Германии» или «Английский поэт XIX века». А в создании некой общей картинки, объясняя связку каких-то образов. Одно из возможных прочтений. Не споря с остальными, не доказывая единственность интерпретации, не претендуя на полноту. Просто написать книгу поверх книги. Практически фанфик, только вместо дополнения сюжета — предложение варианта понимания. Для тех, кому интересно не только самому пытаться сложить этот пазл, но и посмотреть, что получается сложить у других.
Tags: knigi, stihi, teatr
Subscribe

  • Pour la science № 526 — деликатные простые числа

    Люблю, когда два разных источника одновременно рассказывают тебе об одном и том же. Например, потому что вышла какая-то интересная публикация, и двум…

  • Pour la science №526

    Заметка про то, как размножаются трюфели. Растут они под землёй, и споры ветром не разносятся, поэтому трюфели и получились такими вкусными /…

  • Pour la Science №525

    Отличная колонка о том, как правильно интерпретировать опросы «крутится ли Земля вокруг Солнца?», после которых обычно идёт волна комментариев…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment