green_fr (green_fr) wrote,
green_fr
green_fr

Categories:

Сто лекций с Дмитрием Быковым — 1944

Лекция 1944 года — «Обезьяна приходит за своим черепом» Юрия Домбровского. Для меня имя Домбровского ассоциировалось в первую очередь с последними классами школы, когда внезапно начали всплывать старые антисоветские книги, в том числе и его «Факультет ненужных вещей». Я помню, что в то время я совершенно не понимал всей этой шумихи вокруг цензуры, шестой статьи, национального движения и т.п. Меня интересовала математика с информатикой, а всё остальное казалось совершенно лишним. Апофеозом стал урок английского языка, когда в нашу группу (для английского языка класс разбивался на две группы) пришёл из другой группы Л., и его попросили позадавать нам вопросы. Мне он задал вопрос в духе «What do you think about Rukh?» — с моим тогдашним английским я разобрал, помнится, только вопросительную интонацию, но даже после того, как мне по буквам объяснили вопрос, я понял, что мне сказать совершенно нечего. Крайне глупая была ситуация, до сих пор помню :-)

«Обезьяну» я начал читать примерно в таком же настроении — а книга оказалась антифашистской. Быков, впрочем, подчёркивает какие-то идеи, применимые не только к описанному автором фашистскому террору, но и явно подразумеваемому коммунистическому. Это как раз тот редкий случай, когда для понимания книги мне лучше знать биографию автора — три ареста, освобождение из лагерей по инвалидности (у меня не хватает воображения, до какой степени нужно быть трупом, чтобы тебя вернули с Колымы по инвалидности), после чего он в эвакуации пишет этот роман. Здоровье у Домбровского было, похоже, железное, потому что он успел дожить и до четвёртого ареста, пережить ещё 6 лет лагерей, прожить затем ещё 20 лет, и только потом быть избитым до смерти «группой неизвестных в фойе ресторана Центрального дома литераторов в Москве».

Основная тема романа — что делать с фашистами после победы над фашизмом? Ответа в книге, очевидно, нет, но вопрос действительно важный. С фашистами ладно, время уже разобралось, но вопрос этот — без ответа — до сих пор поднимается с завидной регулярностью. Что нужно было делать с КПСС после развала СССР? С «Партией регионов» после бегства Януковича? Что нужно будет делать с «Единой Россией» после (время впишет соответствующее событие)?

Ответа нет, но для героя романа люди однозначно делятся на «хороших» и «плохих» — вот этих последних нужно выявить и изолировать. Собственно, и название романа примерно оттуда же: есть «мы» (автор, герои, читатели) — образованные интеллигентные люди; и есть «они» — варвары, фашисты, питекантропы. И та же Вторая мировая война, это столкновение нас и их — ископаемая обезьяна пришла заявить о своих правах (в метафоре — на череп, который мы тут типа иузчаем). При этом идея принципиального отличия цивилизованных «нас» от варварских «их» удивительно перекликается с фашистской же идеей о существовании высшей расы. И герой, кажется, не замечает, что он сначала опровергает её существование, а затем просто уточняет определение, кого считать высшим.

Основная критика книги — неубедительность врагов. Очень легко спорить с тупыми собеседниками. Но вот в этом вопросе фашист из книги (в разговоре с женой героя) говорит прекрасное:
[...] не нами расизм начался и не нами он кончится. Враг номер два твоего учёного мужа — это его сегодняшние друзья, ибо, чтоб чего-нибудь достигнуть, придётся перевернуть весь мир, сверху донизу. А что такое линчевание негров в южных штатах? Ты можешь мне ответить? А положение индейских племён в Америке? А сегрегация чёрных в Южной Африке? Затем арабы — нескончаемые убийства в Марокко. А Иностранный легион — для чего он? Что он представляет, из кого состоит? И наконец, что делается и что будет делаться с колониями вообще?
Тут уж действует логика: если ты отрицаешь право немца бить еврея или стряхивать поляка с его земли, то сразу же оказывается недоказуемым — да нет, нет, попросту абсурдным — и право француза владеть арабом, и право англичанина выколачивать деньги из индуса. Те мои французские, английские, американские, бельгийские коллеги, которые называют меня людоедом с университетских кафедр и трибун и требуют, чтоб меня во имя гуманности вздёрнули на первом попавшемся суку, так же, как и я, не отдадут свою дочь за негра. Да и возьми себя. Когда лет через десять или чуть раньше Ганс станет подыскивать себе невесту, ты ведь будешь ждать к себе в дом только белую девушку, не так ли? А вы ведь знамя гуманизма, её цитадель! — Он усмехнулся. — Знамя-то знаменем, а когда ваши друзья американцы вздёргивают негров на сук без всякого суда и следствия, вы молчите как убитые. «Изнасилование белой женщины», — вот и весь разговор. Но, говоря по совести, разве это не то же самое, что мы называем законом охраны чести и достоинства нации? И вот именно поэтому твоему мужу однажды его друзья скажут: «Ну, хватит, старик» — и зажмут ему рот по-настоящему, так, чтобы он больше и не пикнул. И такой конец не только неизбежен, Берта, но и даже и не зависит от него. Гонимые-то ведь хитры, — кто скажет в их пользу только одно «а», того они заставят пропеть всю азбуку. А как же иначе? Как только твой муж покажет всему мире, что он за гонимых, сейчас же к нему протянутся чёрные и красные руки с обоих континентов. «Вы же наш рыцарь, скажут ему, — защитник истребляемых и гонимых наций. Вы — апостол равноправия. — Ну, и ещё подберут с десяток таких же эпитетов, они их выучили наизусть. — Так как же вы, — скажут они дальше, — спокойно миритесь с тем, что ваши культурные соотечественники делают из нас бифштексы? Гуманнейший из гуманных, почему же вы не кричите, когда нас убивают?!» И придётся, Берта, твоему мужу действительно кричать на весь мир, пока не придут его хозяева и не укажут ему его настоящее место. А оно ведь маленькое, Берта, очень-очень маленькое — в лаборатории, над ящиком с костями. Вот и всё, на что он заработал право. Ты не смотри, что сейчас ему дают орать о чём угодно и даже лягать Теодора Рузвельта: это, во-первых, потому, что он ещё не научился договаривать до конца, а во-вторых, всякая палка хороша на собаку, даже если она такая сукастая да корявая, что её и в руки-то брать противно. Берут потому, что понимают: собаку прогонят — и палку об колено.



Тут очевидная перекличка с модной нынче темой — оскорблением чувств. Наверное, сложная тема, но к ней лично мне тяжело относиться серьёзно. Потому что я ни разу ещё не видел случая, где ограничение на такие оскорбления имели бы смысл; а вот случаев, когда люди прятались за оскорблением — сколько угодно. В книге эта тема всплывает в разговоре антрополога с фашистом — фашист говорит, что он верит в существование высшей расы, что эта вера, это знание крайне важно для него. А работы антрополога, якобы доказывающие отсутствие высшей расы, звучат для него оскорблением, пощёчиной.
Симпатии читателя, очевидным образом, находятся на стороне «науки», но на самом ведь деле профессор из книги очевидно ничего не доказал, он просто высказал сомнение. И чем это отличается от современной ситуации с оскорблением чувств какого-нибудь верующего?

Ещё одна тема — соотношение закона и справедливости. То есть, объективного и субъективного. Книга начинается (точнее, это дописанный через 14 лет пролог) со встречи сына главного героя с гестаповцем, практически убившем его отца. Гестаповец отсидел, вышел на свободу и занимает вполне приличное и уважаемое место в обществе. И когда герой оскорбляет и пытается ударить гестаповца, полиция встаёт на стороне последнего — он уже «искупил вину перед обществом», он такой же гражданин, как и ты. Очень интересная тема. Немедленно вспоминаешь историю убийства Петлюры.


А ещё одна тема — у меня какой-то ультра-консервативный пост сегодня — свобода ношения оружия. Жена рассказывает герою:
А когда я сегодня пошла в булочную, то при мне немецкий ефрейтор бил какого-то прохожего. Ты и понятия не имеешь, как они бьют, Леон... Он его... Да нет, нет, ты не представишь, это надо видеть! Тот повалился навзничь головой в чьё-то окно, а он хлестал его кулаком по зубам... А из окон смотрели люди. Потом ефрейтор обтёр руки о его пиджак, надел перчатку и пошёл дальше. Я узнала потом, что этот человек случайно толкнул его локтем на улице.

Не знаю, как у кого, у меня в этот момент мгновенная мысль в голове — а вот если бы в этом городе было свободное ношение оружия, кто-нибудь да и пристрелил бы этого зарвавшегося ефрейтора. То есть, это всё-таки такая сдерживающая перекосы мера. Будь свободное оружие у польских евреев — удалось бы их так легко погрузить в вагоны? Будь свободное оружие в Донецке, удалось бы Гиркину сотоварищи захватить миллионный город? Мои примеры нарочно провокационные. Они не о том, что наличие оружия у населения автоматически превращает любую страну в процветающий Техас. Они о том, что, критикуя очевидные минусы свободного оружия (время от времени у кого-то едет крыша и он с лёгкостью расстреливает сотни окружающих), лично я не осознавал его невидимые плюсы. Плюсы, которые видно по отсутствию — оружие не даёт произойти чему-то, что происходит в его отсутствие. Это сложно увидеть, ещё сложнее оценивать и сравнивать, но нельзя делать вид, что этого нет вообще.


И совершенно неожиданно всплывшая для меня тема (только после текста Быкова) — самоуважение и отношение с обществом.
Почему [автор] все время подчеркивает позерство этого героя, его любовь к красивоговорению, его шикарный кабинет, грубо говоря, его понты и снобизм? Потому что ему не все равно, как он выглядит со стороны. Для того, чтобы выдержать искусы этого века, надо смотреть на себя со стороны, любоваться собой, хорошо о себе думать. Тогда у тебя есть шанс. Выдерживает не тот, у кого правильное социальное происхождение или мировоззрение, выдерживает тот, кому не все равно, как он будет выглядеть, как он будет умирать. Поэтому Леон Мезонье ― очень важный персонаж. Сын его, Ганс Мезонье ― такой же, говоря по-современному, понтярщик, но при этом за его понтами стоит храбрость, понимание того, что ему не все равно, как он будет жить и умирать.

Я для себя не сформулировал до конца отношение к мнению окружающих. Понятно, что первая реакция «нормального человека» — не стоит выпендриваться, жить нужно не для окружающих, а так, как кажется правильным именно тебе. И так же понятно, что никто из этих «нормальных людей» не собирается жить совершенно без оглядки на окружающих.
Tags: knigi, Быков, советская классика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments